Сергей Родыгин
 |
Родился 29 июля 1963 года на Алтае. По профессии журналист. Начинал как корреспондент районной газеты «Мошковская новь», в которой в середине 80-х годов публиковал свои первые стихи. В дальнейшем в качестве поэта и продюсера работал с легендарной поп-группой «Седьмая модель» и другими исполнителями. Как телережиссер делал музыкальные и развлекательные программы на новосибирских и московских телеканалах. Занимался кинодокументалистикой. С середины 90-х профессионально интересуется рекламными, имиджевыми и политтехнологиями. В качестве имиджмейкера несколько лет работал в команде красноярского губернатора Александра Лебедя. В настоящее время — пресс-секретарь «Сибирского фонда по увековечиванию памяти Владимира Высоцкого». |
|
Сборник стихов "В ТРАМВАЕ"
В трамвае
Пассажиры дрейфуют картинно
по пустому салону трамвая,
и кондуктор Шевцова Марина
утомленно в мобильник вздыхает...
Там, «на проводе», хворая мама
и все время дерзящая дочка
- след от третьего мужа с Ямала
(он же - след, он же - жирная точка).
А в трамвае и зябко, и тряско.
Пахнет луком. И «Шипром». И водкой.
И звенит «коммунальная сказка»,
и искрит в старых стыках проводкой...
А за окнами - город вечерний,
и меха в дорогих лимузинах,
и с берез -
бриллиантов осенних
ожерелья на лужицах синих...
- Тук-ту-дук, тук-ту-дук, - едет время.
И, меняя расхожие будни,
как всегда, не за тем и не с теми
едут в вечность трамвайные люди...
Осень
Прощает осень падшую листву,
еще ее метет куда-то ветер,
еще она в своем нарядном цвете
- вот-вот возьму и в гости позову...
Но с облаков слетает пелена,
едва им догонять себя наскучит.
И облака, опять набившись в тучу,
дождем полдня свисают у окна...
И мокрый бархат праздничных одежд
вдруг превратится в грязную холстину.
И время съежит жизнь наполовину,
не оставляя радужных надежд...
Но в кружке - кипятка еще на треть,
и в четверть тона ниже плачет скрипка,
и в огуречной банке плещет рыбка,
никем еще не пойманная в сеть.
И кремовый лохматый георгин,
наперекор осенней непогоде,
колышется в соседском огороде
у девушки по имени Катрин...
Русский снег
Старенький приемник на стене
Здесь всегда транслирует «Маяк».
Для людей, живущих на войне,
Это вовсе даже не пустяк!
Это связь с родимой стороной,
пусть односторонняя, но все ж...
Если только жить одной войной,
здесь ни за понюшку пропадешь!
Горы здесь. Они не говорят.
Им не важен год. не важен век...
Потому и пьет у нас комбат:
Третий тост всегда - за русский снег!
Ночью из зеленки снайпера
пробуют на крепость наш блокпост.
И сержант, что жил еще вчера,
«грузом двести» едет в свой колхоз.
А в полку салаг полным-полно
- Из учебки да на Божий Суд!
Им бы это все смотреть в кино.
Им бы не показываться тут!
Горы здесь. Они не говорят.
Им не важен год, не важен век...
Потому и пьет у нас комбат:
Третий тост всегда - за русский снег!
Скажи, майор
Игорю Захарову -
танкисту, гвардии майору
Скажи, майор, кому в зачет, что мы воюем?
Скажи, кому мы задолжали нашу жизнь?
И на кой черт ты лезешь сам под эти пули?
И на кой черт все это нужно нам, скажи?
Кругом война, и день пути до медсанбата.
Во фляге спирта на полкружки.
Да еще
Две сотни глоток - все отличные ребята,
Хоть каждый пятый в нашем деле не крещен.
А на заре в России - сирень в садах.
Парни любят девок да мелят вздор.
И в глазах любимых блестит слеза...
Что ж мы тут забыли, скажи, майор?!
А батальон свой ботильон поставит молча,
Куда укажешь ты ему, отец и бог.
Скажи, майор, ну отчего живем по-волчьи?
И отчего в Державе нашей столько вдов?!
На этой проклятой войне мы, как Мессия.
Но живы! И пока патроны есть,
Нам не забыть, что наша Родина — Россия!
А мы, солдаты, верим в Родину и Честь!
А на заре в России звонят в церквах,
Кони пьют росу да с молочных гор,
И в озерах синих звенит вода...
Что ж мы тут забыли? Скажи, майор!
Люля-кебаб
Я дома, может, на три банки кофе,
а дальше снова занесет судьба
в Тьмутаракань,
где добрый повар Тофик
собой напомнит мне люля-кебаб!..
Мы выпьем чачи,
и защиплет глотку
от пряностей бесчисленных его...
И, откормив «заблудшего сиротку»,
довольный,
он поднимет палец: «Во!»
И снарядит в дорогу.
И подскажет,
кому сказать «привет от Тофик-джан!»
И снова пыль мне башмаки измажет,
как всякому
из пришлых горожан.
И на востоке будет жарить солнце.
И этот край -
храни его Аллах! -
согреет всех - узбека и японца -
в тени деревьев в розовых шарах!..
Глаза голубого цвета
У нее было только это:
ломтик лета, случайный дом.
И глаза голубого цвета
снились долго еще потом.
В книге судеб лишь пара строчек.
Жирный прочерк на слове «муж».
Все сложилось не так, чтоб очень...
Вот и осень, вся в кольцах луж.
Но ведь было же, было это!
Ломтик лета, случайный дом.
И глаза голубого цвета
снились долго еще потом!..
Карлуша
Был Карлуша скворчонком
и, скворча «ча-ча-ча»,
уплетал он плетенку
из руки Кузьмича.
Тот Кузьмич - старый служка
у графини Земской —
жил в казенной избушке
за косматой рекой.
И Карлуша не ведал,
что всего он и есть -
свет в окошке у деда...
Просто думал поесть.
Просто перышки слабы,
и не держат крыла.
Просто дедушка-лабух
сам дает со стола.
И скворчала яишня,
и Карлуша скворчал.
И за окнами вишни
ветер сонно качал.
А по речке косматой,
будто те корабли,
облака виновато
чьи-то души несли.
Но однажды Карлуша
загрустил, заскучал.
Его крик не нарушил
долгий сон Кузьмича.
Уж все песни пропеты,
Уж и горло хрипит.
Где ты, дедушка, где ты?..
Спит наш дедушка. Спит.
Долго скворушка вился:
все не то, все не так!..
Вот такой приключился
исторический факт.
Предвестье печали
Я листья венчаю на царство,
и осень с немой высоты,
не веря в такое коварство,
рвет ветром их красные рты.
Ломает хребты. И лоскутья
цветастых листвяных одежд
теснятся на всех перепутьях,
летят в Магадан, Будапешт...
А я, не сказавшийся Богом, -
кого я могу защитить?!
Бреду по багряным дорогам,
до будущей осени жить!..
Мама
За ветки голой облепихи
зацепится полночный дождь...
А ты с упорством поварихи
в печи блины свои печешь.
Спросил бы кто — сама не знаешь, -
откуда в доме едоки?!
Слезу смахнешь и воздыхаешь,
что сковородка не с руки...
Попробуешь блина кусочек
и покачаешь головой:
- Вот если б был здесь мой сыночек...
Вот если б был сыночек мой!..
А твой заблудший сын, так рано
растратившийся на пустяк,
везет себя в чужие страны...
Там хорошо ему - в гостях.
Там можно заново родиться,
меняя имя и судьбу.
Ах, вот бы в птицу обратиться
и полететь туда, к сынку!
Чтоб защитить и наглядеться!
И отогреть! И накормить!
Чтоб вспомнил твой сыночек детство
и с мамой смог поговорить.
Ведь он же там безумно занят...
Нет телефона под рукой...
...Однажды к нам приходит Память
спросить: «А кто же ты такой?!»
Ей можно просто не ответить,
но ведь она опять придет...
В печной трубе проснется ветер,
и скрипнет ворот у ворот.
Ты встрепенешься над блинами,
в окошко выглянешь скорей...
Там - только дождь.
Тот, что ночами
горчит слезами матерей.
Стишок
Было все как будто хорошо.
Но она сказала как-то раз:
-Ты напишешь про меня стишок,
вот и все, что будет после нас!..
А потом случился будний день,
и она сказала: - Уходи!..
Он бродил по улицам, как тень,
и не знал, что будет впереди.
Но стихов он больше не писал
и, женившись, - где-то в двадцать семь -
как-то опустился на глазах,
загрустил, обрюзг и растолстел.
И уже отцом двоих детей,
поспешая утром на метро,
на перроне он столкнулся с ней -
чудная Мальвина и Пьеро...
И в глазах обоих - скорый шок,
будто жизнь сломалась пополам...
- А ведь был забавным твой стишок.
Жаль, что я не верила словам!
...И неслись в тоннелях поезда,
и везли в вагончиках своих
тех, что уже больше никогда
не разделят время на двоих...
Жонглерша
Она была жонглершею булав
и на своем смешном велосипеде
под куполом кружилась. И стремглав
внизу, под нею бегали медведи.
Она потом заваривала чай.
И поздний дождь лизал ее ладони,
как бурый медвежонок - невзначай,
когда из клетки влажным носом тронет...
Еще писала письма, а сама
нечасто получала лишь открытки.
Когда-то жизнь ей фокусник сломал,
теперь довлел синдром второй попытки.
И в вечном неумении заснуть,
в потертый плед закутавшись, до света
она искала в небе Млечный Путь,
пытаясь там найти свою планету.
Так продолжалась жизнь за годом год:
гримерка, представленье, теплый чайник...
Никто не провожает и не ждет -
лишь Млечный Путь бессонными ночами...
И вот однажды, в вечер сентября,
лишь объявили номер с булавами,
В ее душе сорвались якоря.
И звезды ее в губы целовали.
И тело, обретая тишину,
еще валилось вниз с велосипеда,
когда она, за небо заглянув,
несла себя по млечному по следу. ...
Она была жонглершею булав
и на своем смешном велосипеде
под куполом кружилась.
И стремглав
внизу, под нею бегали медведи.
В полковом оркестре
В полковом оркестре
заболела дудка.
Стала неуместной
без нее побудка.
И корнет от злости
сапогами скрипнул
и ударил тростью:
- Замените скрипкой!..
В полковом оркестре
барабан в аресте...
Сели с горя вместе,
выпили по двести.
И еще по двести...
И еще немного...
В полковом оркестре
общая хвороба!
И корнет - тот самый,
чертыхаясь грозно,
Шлет депешу маме:
«Мама, все так сложно!..»
И с того конфуза
пьет уже неделю...
Вот такая служба
в армии на деле!
В полковом оркестре
заболела дудка.
Стала неуместной
без нее побудка.
И висят в заплатах
мятые мундиры.
И ржавеют латы,
сабли и мортиры.
А и слава Богу!
Если пуля - дура,
что от пули проку
мировым культурам?!
Пусть уже оркестры
оперы играют.
И пускай невесты
детушек рожают...
Обиженная осень
...И как всегда в багряном сентябре,
когда Господь шаги свои итожит,
обиженная осень на дворе
который день наплакаться не может.
И умирают листья, трепеща
под шум дождя, как пальцы на кларнете.
И рвет тесьму на пурпурных плащах
на мокрых тротуарах глупый ветер.
И как всегда в багряном сентябре
опять запомню каждую минуту,
где даром - жемчуга на серебре -
творят в душе неведомую смуту.
И воздух, опьяняющий до слез.
И шепот капель на вспотевших кленах.
И музыка давно забытых грез.
И золото берез на медальонах...
Ураган
Ветер в доме под утро разбил зеркала,
разорвал занавески и свечи задул.
Я подумал, что раньше, когда ты была,
он бы так не посмел. Он бы лег и уснул.
Он бы просто сказал: «Разболелись глаза.
А на свете гроза, Незаконченный дождь».
А быть может, и вовсе ушел на вокзал,
где кочует с товарным колесная дрожь...
Но теперь я один. На каминной золе
нацарапан сонет о любви к пустякам.
Говорят, так бывало уже в сентябре -
перепад атмосфер, ураган... Ураган...
Снег
...А утром падал снег,
как шарф, в ладони сада.
Как будто целый век
он падал. Падал. Падал.
И, ветки преклоня,
какой-то клен лохматый -
на шаг от фонаря -
смеялся виновато.
И белый, как тогда,
когда стенокардия,
снег падал в никуда,
нежданно и красиво...
Как будто очищал
по зернышку от плевел...
Он просто означал,
что так сменилось время.
Что мы уже не те,
хоть в том не виноваты.
А он летел. Летел
клочками белой ваты.
В безумие вводя
проезжих и прохожих...
Они еще родят
детишек с белой кожей!
И эта детвора
скатает баб из снега.
И бабы - от добра -
дадут вина и хлеба.
А, значит, будет жизнь
такой, какой и надо!..
...А снег - он все кружил.
И падал. Падал. Падал.